Без дома, но с книгой: Константин Райкин о творчестве, страхе и театральной диктатуре.

Недавно Константин Райкин выпустил книгу «Школа удивления. Дневник ученика». Название выбрано не случайно — всю жизнь он ощущает себя учащимся, даже управляя театром и преподавая. Это не мемуары в привычном смысле, а скорее размышления практика: актёра, режиссёра, педагога, который проживает профессию каждую минуту. Детские и юношеские воспоминания нужны ему лишь для того, чтобы сделать профессиональные выводы, а главный посыл — поделиться ощущениями, которые могут поддержать других на непростом творческом пути.

Свою исповедальность Райкин называет «бесстыдством» — и в этом парадокс актёрского ремесла. Оно требует одновременно и полной откровенности, и умения переступать через стыд. Признаваясь в собственных комплексах, он надеется помочь тем, кто только вступает на эту дорогу. Энергию, которую тратит на сцене, он не восполняет по расписанию — она возвращается сама, потому что дело любимое. Даже в выходные он чаще всего преподаёт, а отпуск превращает в «лужу» замедленности, от которой быстро устаёт.

Одна из центральных тем книги и интервью — природа театрального руководства. Райкин уверен: без диктатуры художественного руководителя или режиссёра театр невозможен. Но эта власть должна быть замешана на любви, уважении и здоровом страхе опоздать или ошибиться. При этом он ценит чужой талант и признаёт, что ученики часто оказываются гибче и быстрее него. Последнее слово всегда остаётся за лидером, но коллективное обсуждение и споры — обязательная часть процесса. Яркий пример — гениальный Юрий Бутусов, который бесконечно менял спектакли, но финальное решение принимал сам.

Главная боль «Сатирикона» сегодня — десятилетняя бездомность. Здание закрыли на реконструкцию, которая затянулась, и театр вынужден играть на чужих площадках. Райкин сравнивает это с крушением лайнера, когда всех переселили на плоты и шлюпки. Раньше каждый спектакль шёл по четыре раза в месяц, поддерживая форму и нерв актёров. Теперь некоторые постановки идут раз в полтора месяца, а при двух составах — и того реже. Артисты вынуждены подрабатывать в других театрах, и это размывает единый инструмент, хотя школа Райкина по-прежнему скрепляет команду. Коллектив сократился с четырёхсот до двухсот человек, но цеха и службы сохранены.

Из-за отсутствия постоянной сцены страдает и репертуар. Например, восстановленную «Чайку» Бутусова с огромным успехом показали в Ереване, но в Москве пока нет возможности её сыграть — все залы заняты другими постановками. Тем не менее спектакль восстановлен с новым смысловым ходом, который заполняет пустоту от ухода режиссёра.

Райкин замечает, что изменился и зритель. Внешние обстоятельства делают то, что раньше вызывало смех, теперь опасным. Публика внутренне улыбается, но вслух не смеётся — страх гасит реакцию. Зато на поклонах актёры всё чаще аплодируют залу в ответ, благодаря за понимание, — это стало новой традицией, знаком сговора между сценой и залом.

Сам Райкин не жалеет о начале реконструкции — тогда она казалась мелким ремонтом, но теперь признаёт, что последствия оказались разрушительными. Впрочем, он не теряет надежды: появились подвижки в решении проблемы, и он верит, что театр когда-нибудь обретёт дом. А пока он продолжает работать, писать и удивляться сам — потому что именно удивление, по его словам, и есть главная школа жизни.